Исповедь Аврелия.

Она лежала на животе - одеяло, простынь на широкой кровати абсолютно белые, её светлая ножка, словно дразнит меня, не до конца прикрыта, тёмные волосы, хрупкое плечико, лопатка. Я долго смотрел на неё, спящую, сидел в кресле и курил, редко вздрагивая от холода – окно открыто, утренний воздух должен скрыть следы дыма. Одеваться я не стал, хотя чувствовал неловкость - вдруг проснётся.

Проснулась, ножка спряталась под одеялом. Пока тушил сигарету, Слава села на кровати, натянув одеяло до подбородка.

- Привет.

Я улыбнулся в ответ, немного виновато.

- Знаешь, я давно не курил. А раньше просто была такая привычка, пошлая немного, привязывать момент эстетического переживания к курению. Вот и сейчас… не удержался, - мы оба рассмеялись. Значит хорошо, легко. Доброе утро, Слава, доброе утро, милая.

Глава 1.

Разочарование и пустота сытого лета, и это после пьяной от жизни весны, такой знакомой и лукавой, и это после ненавистной зимы, с которой боролся целый год, а может и больше, не нужно обманывать себя, с которой боролся столько лет! Победил её, злую, и вот насмешка – разочарование и пустота сытого лета. Наконец, осень! Эти её красочные танцы кругом, игривое кокетство, шёпоты. Я улыбнулся ей в ответ, немного виновато, похлопал себя по карманам и огляделся вокруг.

Она сидела на скамейке так, словно была рождена именно ради того, чтобы прожить этот момент в этом самом парке.

- Идеальная законченность, - ветер сорвал мой шёпот и унёс в серое небо.

И только сейчас я увидел всю картину. Её светлый плащ, страницы раскрытой книги в руках, всё сияло, солнце сквозь узкое окошко в тяжёлом небе освящало фигуру девушки, только её одну, вокруг начинался дождь, первые капли я почувствовал на лице, зябкий ветер. А она всё сияет, как в книжке из моего детства – меч короля Артура, воткнутый в камень, можно различить границы солнечного водопада. Она всё сияет, а я…ах, почему я не фотограф.

Осень услышала мои неосторожные мысли – кто-то хочет заполучить её чудо, резким порывом ветра смешала палитру. Страницы в книге бешено начали переворачиваться, должно быть худо пришлось героям – дожить остаток жизни за один миг. Она испуганно встрепенулась, ещё немного и солнце ушло.

Что я ей скажу, что сказать, боже, сердце то как громко.

Светислава медленно подняла голову, удивлённо посмотрела мне в глаза. Взгляд – искра, удар молнии, и вот, я не я, выдумка, фантазия и миф. Совсем не вижу, а очки потеряны, да, я мужчины средних лет, и мой твидовый костюм вот-вот промокнет под этим дождём, но она, конечно, мне поможет, вызовет такси, но сперва туда, где сухо и тепло – в ближайшее кафе, рядом с парком полно дешёвых кафешек.

Я взволнованно моргал, и тянул время, не торопясь пить чай, руки дрожали, пытался это скрыть. «У этого-то гада был Мерлин, а у меня, кто мне поможет советом, ведь всё что у меня есть – вымысел, хватит ли его».

 …К кафе подъехал автомобиль с шашками на крыше.

- Спасибо большое, что вызвали мне такси. Чем же мне вас отблагодарить? – я достал записную книжку и, умильно изображая беспомощную близорукость, прочитал про себя строку, написанную последней: «Ричард Бах, простите, что наговорил про вас так много нехорошего, это от глупости, смалодушничал».

- Дайте мне свой номер телефона, я что-нибудь придумаю и  позвоню вам, - я пытался говорить спокойно, мельком взглянул в её лицо – напряглась, после паузы сказала, что не стоит благодарности.

Я изобразил изумление. Сомневается. Всё, уйдёт момент, раз и навсегда уйдёт! Но может оно и к лучшему, может и ценен он только в своей мимолётности. Почти смирился, но неожиданно для себя начал плести новый вымысел, да, добрая ложь имеет право жить своей жизнью.

- Ох, извините, я даже не представился. Меня зовут  Аврелий Аврельевич. У меня есть семья, я фотограф, мне 38 лет. Боже мой, только не бойтесь, пожалуйста, не подумайте чего. Я хочу всего лишь отблагодарить вас.

Странно, я говорил, понимая одновременно, насколько причудлива нить этого обмана, фотограф, 38 лет, это блаженное имя, да, в жизни всё проще, но пусть, пусть пока она увидит меня таким, нелепым и милым, так будет трепетнее. Она меж тем молчала, смотрела в окно, и, казалось, внимательно вслушивалась в сонный перестук дождя о металлический подоконник.

- Знаете что, звоните после 3-х часов дня, до этого времени я в институте, - продиктовала - я оробел - номер, зовут Светислава, или попросту Слава, дивное имя, под стать Аврелию, я не смог сдержать улыбку, ну всё, до свидания, Слава.

Махнул рукой и только в такси позволил себе измениться.

- На вокзал, пожалуйста.

Глава 2.

Как я любил этот город, ах, как мы были близки с ним порой. Его суровое прошлое и архитектурные излишества меня не занимали совершенно, волновало и заставляло сочувствовать только лишь то, как он со мной обходился, со мной лично. Я ревновал его немного, незнакомый прежде, последние пять лет он часто одаривал меня минутами томительного откровения – шершавостью стен и краснотой ночных осенних луж близ корней кривых фонарей, эти улочки, эти запахи, звуки. Спасибо.

С детства я почувствовал вкус к болезненным изломам - характеров, разговоров, жестов, в них то лишь верно, что за гранью. И поэтому так часто я испытывал разочарование, эти пустые разговоры и лишние поступки, как их много было, а ведь единственное, что по-настоящему заставляло переживать, порой даже горячечно всё переживать, нездорово, так это моменты трагического, в других они завораживали, в себе казались наградой. Жаль только, недоверие слишком часто шло с ними под руку, поэтому я, наверное, так полюбил дешёвые внешние эффекты, честные, если захотеть, завораживающие, если обмануться.

Этот город для меня всегда был на изломе, особенно вечером, а днём, днём звёзд не видно, даже из колодца…

 Какое-то время мне не давали покоя слова одного учителя: «Вы своим взглядом создаёте женщину, помните об этом и будьте осторожны», а совсем недавно нечто подобное сказал мне другой человек. Это странно, я не боюсь своего взгляда на неё - невинное божество, но немного опасаюсь чего-то. Подарил ей записную книжку, неказистая вещица, но мила мне, как хочется, чтобы она писала, окунись она в мир вымысла, мы обязательно встретимся и поймём, споём вместе. Надеюсь, она захочет писать.

- У меня очень мало опыта, я и не пишу вовсе…почти, - засмущалась невинно; прочь мысли о фотографии!

- Ну что вы, сударыня, я не мог обмануться, вам просто почему-то не хочется в этом признаться. Знаете, людей, которые пишут, выдают глаза. Они обычные люди, но часто, что-то уловив в окружающей их атмосфере, они превращаются в одно сплошное чувство. Это длится мгновение, но они потом с легкостью увековечивают  его.

Ох, как у меня всё глупо вышло с самого начала, «сударыня» - это же не моё обращение! Наверное, из-за за неожиданных воспоминаний, так солгал про глаза, вышло убедительно, но ведь нет, не верю, другое выдают глаза.

 - Может, это просто наблюдательность или любопытство…

- Нет, это предрасположенность, - сухо сказал и посмотрел на часы, ах, Слава, если бы вы знали, как мне стыдно сейчас за эту маленькую, но такую ненужную ложь, не вымысел, именно ложь, как жаль, что в разговоре с вами я не могу преступить через невидимые пределы, которые сам для себя установил.

    Помолчали немного. А потом я протянул Славе плоский конверт:

- Возьмите, это тоже вам.   Знаете, что бы человек ни творил, он воссоздает себя в миллионах копий. Во всем, что нас окружает, заключаются самые невероятные воплощения человека, посредством его мысли, идей: в картинных абстракциях, архитектурных строениях, музыкальных сонатах и даже в этой кривоногой скамейке у клёна и в вашей изящной обуви - в этом всё человеческие мысли, во всём человеческое лицо, прав бы старик Гегель, человек – начало и конец всего прекрасного.

Светислава посмотрела на свои туфли, я – на её затылок, мысленно прикоснулся к её волосам кончиками пальцев.     

- Как здорово должно быть… - «когда можешь найти Прекрасное в конкретном человеке» хотел продолжить, но лишь улыбнулся медленно и растворился в городе, а когда позже ехал в автобусе, укорял себя за глупое цитирование – кулон, серебряная бабочка в конверте, имеющий чёткое значение лишь для меня, зачем я его подарил, кажется, я уже в плену всего этого.

Глава 3.

Наши разговоры, встречи стали частыми, всё было так просто, чаще слушатель, с ней я был невероятно словоохотлив, нет, не болтлив, как с другими, тут было Слово, глубокое. Я верил в то, что говорил, ни тени сомнения.

Всегда старался не показывать того, что чувствую к ней, не знаю, получалось ли, но она доверчиво показывала мне свои рисунки, литературные наброски – я начал узнавать её. Часто болтали об искусстве, и это всегда была приятная, тягучая беседа, ни к чему не обязывающая, но приоткрывающая нечто важное.

- Столько можно было бы избежать войн, роковых ошибок, неоправданных смертей, слез, несчастий… - я был взволнован, нервно теребил ворот.

- А они бывают оправданными?

Бывают, Слава. Она закрыла глаза, а я не стал произносить это вслух…

- А десять заповедей можно сократить вообще до одной, - открыла глаза, - воз-лю-би… - я произнёс это, пристально смотря ей в лицо, в тот момент я отдавал себе отчёт в том, что сейчас не моя старая любовь к Христу, а любовь к ней говорит. Улыбнулся, чуть позже и она.

Иногда хотелось поговорить с ней о том, что так давно волновало, растравил старые мысли, двойственная природа Христа, да кому это нужно, кто от этого теперь плачет, кто ему так сопереживает, я, наверное, уже нет.

Иногда разговоры обрывались, я чувствовал, что выхожу за пределы вымысла, который стал таким родным, приходилось оставлять её одну в холодном парке.

 - Мы договорим в другой раз,  Слава…

- Да, конечно, только я хотела сказать, что Осень…

- ...в этом году переменчива как юная девчонка. Мне пора, меня уже ждут.

          Светислава рассеянно кивнула, а я, сдержав слёзы, отвернулся.

Глава 4.

Солируя, он скашивал зрачки

на раструб, где мерцали, зажжены

софитами, - пока аплодисменты

их там не задували - светлячки.

Иосиф Бродский.

Гроза вырвала из дома, нельзя сидеть в такую ночь в тепле, стыдно быть простым наблюдателем, пусть поздно, вперёд – промокнуть. Как и в детстве, в дождь, в порядочный дождь со вспышками и грохотом, становится легко, все заботы и пустые мысли смываются этим дождём. Не танцевал, скорее, просто кружился под хлёсткими струями, и, одновременно, кричал в чёрное небо стихи, которые запомнил совсем недавно, кричал, не заботясь о ритме и выражении. На душе легко, ведь я верю, что где-то сейчас она любит меня – маленький вымысел, но такой светлый, что не верить невозможно. В мимолётном свете молний под громовые аплодисменты кланяюсь, кланяюсь, кланяюсь каждому дому на улице. Мокрый насквозь и довольный до самой души. Вот это осень!

И где-то Светислава кивнула, улыбнулась во сне…

Глава 5.

 Самый конец осени, скоро пожухлый морок сменится пронзительной зимней ясностью. Жаль, я ведь только-только начал различать смысл в её шёпотах и перестуках, в её пляске и долгих паузах. Осень, погоди меня, ещё неделя есть, ещё споём!

Уже стемнело, я не мог разглядеть её, только чувствовал, как слепой от старости пёс, чует своего хозяина, бежал за ней до вокзала. Это было как в страшном сне, в котором пытаешься скрыться от кого-то, но не можешь сделать и шагу, что-то не дозволяет. Спотыкаюсь, дурная дрожь в коленях, напрягаю все силы, к ней, к ней. Образ Аврелия Аврелиевича – милый осенний вымысел – облетал подобно красному уже клёну, сил поддерживать его не было, всё пришлось вложить в финальный рывок. Миновав кассу, мы влетели в электричку почти одновременно, отстал от неё на пару шагов. «Зайцы», вечно толпящиеся в тамбуре беззлобно переглянулись, мол «свои», и поезд тронулся.

Она изменилась: тёмный плащ, косынка под цвет, бледное лицо, но взгляд, взгляд, как и прежде, светлый и пронзительный. Не узнала? Сердце замерло на мгновение, ещё, ещё, пошло, застучало быстро-быстро. Не узнала. Я смотрел на неё украдкой и улыбался, от прежнего Аврелия Аврелиевича не осталось и следа, остался только я, такой, каким был в день, когда увидел её в парке под струями солнечного водопада. Ехали вмести, но словно чужие. Вот и море. Она уже на перроне, тускло освещённом и пустом.

- Маша, - крикнул я в след, - вздрогнула, но не обернулась.

Маша, Маша… почему Маша? Её ведь Слава зовут, я сидел на холодном полу в тамбуре, кто-то дал сигарету. Что, так и закончится, столько чудес, волшебства и всё? Когда вытер слёзы, увидел вдруг – на моём колене сидит большая бабочка, жёлтые с красным крылья, ну прямо настоящие осенние листки.

Я тихо засмеялся и прикоснулся указательным пальцем к медленно подрагивавшему усику, нет, ну я ведь мог догадаться, что так и будет, я же предвидел этот образ. Сидел с набухшими глазами, наполовину скуренной сигаретой и бабочкой на колене, смеялся и повторял про себя, что предвидел, да предчувствовал.

Когда успокоился, начал вслушиваться в мерный пересчёт колёс, а когда бабочка улетела на следующей остановке, сошёл сам, уверившись в том, что не конец, потому, что не предвидел, а сам создал этот момент, этот маленький излом.

- Ну что ж, будем любить, будем надеяться, будем жить, - в эту секунду я бесповоротно уверовал, что мечта моя воплотится, и в этом уже не было ни капли вымысла.